Category: отзывы

Category was added automatically. Read all entries about "отзывы".

Анна Сорокина. ЧТО НАША ЖИЗНЬ? А КВЕЧ!

Майкл Векс
Жизнь как квеч
Пер. с англ. А. Фруман
М.: Текст; Книжники, 2012. — 384 с.
(Серия «Чейсовская коллекция».)

— Как поживаете, тов. Рабинович?
— Не дождетесь!

Серия «Чейсовская коллекция» пополнилась русским переводом одной из самых ироничных книг про идиш — «Born to Kvetch». Ее автор, канадский писатель и переводчик Майкл Векс, хорошо известен идишистам по обе стороны Атлантики.
Талантливый рассказчик и stand-up performer, Векс превращает традиционное повествование о языке идиш, его носителях и культуре в искрометный скетч, раскрывая самую суть еврейских идиом, дешифруя культурные коды, обнажая подноготную специфических метафор и явлений, ставших метафорами.Collapse )

Михаил Эдельштейн. Сочинение о пользе снобизма

Мордехай Рихлер
Всадник с улицы Сент-Урбан
Пер. с англ. В. Бошняка
М.: Книжники; Текст, 2012. – 832 с. (Серия «Проза еврейской жизни».)




Из всего множества ранее неизвестных русскому читателю зарубежных (хотел написать «западных», но усомнился, Запад ли Канада) прозаиков, переведенных в последнее время, Мордехай Рихлер едва ли не самый значительный и уж точно один из самых обаятельных, человечных, если угодно. Правда, аннотация, уверяющая, что его романы «пользуются успехом и в России», несколько преувеличивает, как это свойственно аннотациям. Той известности, которой Рихлер заслуживает, он – пока, по крайней мере, – не снискал, оставаясь, прошу прощения за банальность, широко известным в узком кругу. Даже недавняя – прекрасная – экранизация его позднего шедевра «Версия Барни» с Дастином Хоффманом и Полом Джиаматти (см.: Лехаим. 2012. № 1) прошла у нас как-то на удивление незаметно и не станет, по всей видимости, локомотивом для книг Рихлера.
Collapse )

БОРИС КЛИН. ОПАСНЫЕ СВЯЗИ

Декабрьские митинги оппозиции — одно из самых мерзких и отвратительных событий в новейшей истории России.
Я помню митинги конца 80-х и начала 90-х годов прошлого века, стрельбу в Москве в октябре 1993-го, президентские выборы 1996-го. Много всякого было грязного, а временами и кровавого. Но тогда, несмотря на накал борьбы, страх поражения, угрозы голода, диктатуры, призраков гражданской войны и даже пролившуюся кровь, такого политического бл…ва, как сейчас, не было. А как еще назвать слияние в экстазе либералов с нацистами, особенно если среди этих либералов полным-полно евреев?! А ведь именно такую «картину маслом» мы наблюдали весь декабрь прошлого года.
Либералы-евреи сотрудничать с нацистами начали еще во время несанкционированных акций «несогласных» на Триумфальной площади Москвы. На мой недоуменный вопрос, мол, не противно ли, один из активистов, еврей, выдал чеканную фразу: «Русских националистов и русские националистические организации не следует смешивать с существовавшей в Германии до 1945 года Национал-социалистской партией Адольфа Гитлера». Ну а в декабре, уже после выборов, и стесняться перестали.
17 декабря по долгу службы я был на митинге партии «Яблоко» на Болотной площади. Митинг был объявлен «общегражданским», и там тоже выступали нацисты. Ах, извините, националисты.Collapse )

ПОЛНОСТЬЮ ЧИТАЙТЕ В ФЕВРАЛЬСКОМ НОМЕРЕ ЖУРНАЛА

ТЕКУЩИЙ НОМЕР. Валерий Шубинский. Возращение в Ракитное

Давид Бергельсон
Отступление
Пер. с идиша И. Некрасова
М.: Текст; Книжники, 2011. — 192 с. (Серия «Проза еврейской жизни»)

Творчество зачинателей классической прозы на идише было тематически обращено к миру «простого человека». Для многих прозаиков второго и третьего поколения важно было доказать (прежде всего самим себе) возможность существования на этом языке литературы, раскрывающей опыт и сознание интеллигента-одиночки, а не коллективное бытие демоса. Разумеется, это предусматривало довольно существенное изменение художественного языка.

Ранняя проза Давида Бергельсона — пример удачного ответа на этот вызов. Утонченные духовные искания одиноких героев, трепетные чувства почти тургеневских девушек, и при этом — новомодный для того времени импрессио­нистический стиль: не Тургенев все же, а, положим, Борис Зай­цев. Так написан роман «После всего» («Миреле» в русском переводе), так же (и еще более характерно) — «Отступление» (1913). Главных ге­ро­ев-ин­тел­ли­ген­тов двое: Мейлах, бывший революцио­нер, после ссылки вернувшийся в родное местечко Ракитное, открывший там аптеку и внезапно умерший (подразумевается — покончивший с собой, приняв одно из снадобий), и его друг Хаим-Мойше, приехавший в Ракитное, чтобы расследовать обстоятельства смерти Мейлаха. Барышень трое: одна красива и стройна, другая молчалива, третья прекрасно воспитана. Кроме того, есть множество эпизодических персонажей. Само собой разумеется, причина самоубийства Мейлаха — не то чтобы несчастная любовь (это было бы вульгарно!), но комплекс сложных душевных и духовных переживаний, связанных с отношениями с каждой из трех девушек.

Что придает этой истории многомерность? Как ни странно, сопротивление материала — житейского и, скорее всего, языкового. От последнего, конечно, в русском переводе (хотя он выполнен Исроэлом Некрасовым, счастливо сочетающим в себе даровитого литератора и эрудированного фи­ло­лога-идишиста) остаются лишь намеки, пусть и значимые. Там и сям вылезает нечто слишком, для романа такого жанра и типа, физиологичное, материальное, даже «непристойное», связанное притом — совершенно по-еврейски — со священными предметами и сторонами жизни. И именно потому, что Бергельсон — большой писатель, он не пытается эти несоответствия сгладить, наоборот, подчеркивает и обыгрывает их. Вот каким предстает в конечном итоге Ракитное:

 Матери пичкают детей яйцами и потеют. Отец-лавочник, люстриновый отец, стоит на пороге большого магазина и припоминает, сколько пар валенок для зимы заготовлено у него на чердаке, покашливаньем прочищает легкие и перекладывает клочки ваты из одного уха в другое.

Перед нами — потная, пахучая еврейская провинция, рай банально философствующих неудачников. Местечковый бунтарь, заведующий талмуд торой, пьет с агентом по продаже швейных машинок и пройдохой-портным, который выбивает для него деньги из должников. Городок переполнен экстернами и курсистками (или «вольнослушательницами»), но слово «окончивший» звучит гордо — таковых, видимо, немного. Брак с инженером — мечта красивых и стройных, хорошо воспитанных девушек и их отцов, патрициев местного масштаба.

А былая революционная деятельность двух друзей! Вот вспоминает доктор Грабай, в прошлом известный (в каком-то «большом городе») деятель «одной из партий».

Синагоги были полны, а синагогальные дворы — тем более… Его, доктора Грабая, водят из синагоги в синагогу, во дворе поднимают на руках, и он говорит. Он уже вовсе не думает о содержании, ведь он уже столько раз перед этим повторил одно и то же, и слова текут сами собой. И всюду, в каждом синагогальном дворе он встречается взглядом вот с ним (доктор Грабай снова указал пальцем на Хаима-Мойше и опять улыбнулся всеми морщинками вокруг глаз). Вот тогда-то доктор решил раз навсегда: «Должно быть, он далеко не дурак, этот рыжий парень».

Трудно подавить ассоциации с «Чужбиной» Жаботинского, хотя и без них герой, бегающий из синагоги в синагогу, чтобы снова и снова прослушать одну и ту же речь одного и того же оратора, производит фарсовое впечатление. Впрочем, иначе и быть не может. Именно таких бунтарей и должно порождать Ракитное.

Вероятно, по замыслу автора провинциальная суета должна была восприниматься как фон для внутренней жизни героев. Но получилось иначе: основное действие оказалось от этого фона неотделимо. И в этой неотделимости оно и обретает подлинность. Хотел того автор или нет, книга — снова про идишланд, а не про пытающихся вырваться из него рус­ско-ев­рейских интеллигентов. Точнее, они остаются частью того, от чего пробуют уйти. И потому обречены на вечное возвращение.