Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

ДЭНИЕЛ КАН: «Я СМОГ СТАТЬ ТАКИМ ЕВРЕЕМ, КАКИМ ЗАХОТЕЛ»

Беседу ведет Ирина Мак

Дэниел Кан родился в Детройте, учился в Мичиганском университете, играл в театре в Нью-­Орлеане, работал в Нью­-Йорке... Чтобы в 2005­-м обосноваться в Берлине и исполнять со своей группой «Paynted Birds» «еврейский панк», пользующийся популярностью по обе стороны Атлантики и не только у евреев. Представления клезмер­кабаре Кана отсылают нас к традициям театра Бертольда Брехта. Только язык, на котором исполняются эти песни и зонги, другой. Иногда английский, но главным образом идиш, который звучал и на декабрьских концертах Дэниела Кана в Москве.

ИРИНА МАК Клезмер стал невероятно популярен в мире не только среди евреев. Почему?

ДЭНИЕЛ КАН Классная музыка. Долгие годы существовало много дурацких причин не замечать этого, а сейчас люди забывают об этих причинах.

ИМ Что за причины?

ДК Клезмер не играли, потому что играли блюз. И о блюзе знали только потому, что его исполняли везде. Потом в мире полюбили ирландскую музыку, потому что ее стали много играть. Любить можно только то, что можно услышать, узнать. Как узнать клезмер, если его никто не исполняет? А сейчас интерес к нему возвращается.

ИМ Интерес со стороны еврейской публики?

ДК Не только — и среди немецкой, например.

ИМ Вы говорите: клезмер не играли. Но вы эту музыку откуда-то узнали. Она звучала в семье?

ДК Нет, родители не учили меня ни клезмеру, ни идишу. В синагоге меня учили тому, что еврейский язык — иврит. А место, предназначенное для евреев, — Израиль. А сегодня даже Америка, где я родился и вырос, не есть мой единственный дом. И моя культура — международная культура.

ИМ Но вы владеете ивритом?

ДК Владею — громко сказано. Я учил иврит только перед бар мицвой. Получается, что я вырос при синагоге, но вышел из нее. В отличие от российских евреев, которые в большинстве своем росли вне синагог и узна­ли, что такое синагога, только во взрослом возрасте. У меня есть много друзей, родившихся здесь, с которыми я встретился именно в тот момент, когда я фактически покидал синагогу, а они только начинали постигать мир, близкий мне с детства. На этом перекрестке мы и подружились.

ИМ В вашей семье соблюдались традиции?

ДК Не очень. Мои родители — реформистские евреи, в шабос в нашей семье водили машину. Мы никогда не ограничивали себя кошерной едой. Я думаю, мне было важно, чтобы я смог стать таким евреем, каким захотел.

Collapse )

ТЕКУЩИЙ НОМЕР. Михаил Горелик. БОЛЬШЕ ИХ НИКТО НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ

Рена Яловецкая
Синий свет: рассказы, повести, пьеса
М.: Мосты культуры; Иерусалим: Гешарим, 2011. — 416 с.

В своей предыдущей книге «Сибирские палестины» Рена Яловецкая ввела в русскую литературу мир сибирских евреев — погрузившуюся в воды времени Атлантиду, свет погасшей звезды, сохраненный в ее слове. То есть евреи в Сибири и сейчас есть: и синагоги есть, и газеты, и культурные мероприятия, и просто евреи, в том числе не нуждающиеся ни в синагогах, ни в чем другом специфически еврейском. Тогда было иное: при советской власти еврейские институты отсутствовали, но сохранялась еще компактная еврейская жизнь с ее органичностью, бытом, еврейским воздухом, ничуть не отгороженная от разнонациональной сибирской жизни (русские, татары, поляки), но продолжающая сохранять свою самобытность. Еще в сороковых годах была, даже в пятидесятых, — сейчас нет уже.
«Синий свет» — своего рода продолжение. Своего рода — поскольку разнообразные персонажи рассказов пребывают отчасти еще в сибирских палестинах, отчасти выходят уже за сибирские и еврейские рамки. Вместе с героиней Яловецкой — девочкой, вырастающей из детства, но сохраняющей его в своем сердце. Синий свет — неиссякаемый свет детства. Девочка, девушка, молодая, затем совсем уже не молодая женщина.
Герц Франк, знаменитый режиссер, один из создателей советской художественной документалистики, автор многих шедевров, человек, тонко понимающий текст, представляет читателям автора на задней стороне обложки. «Весомы и легки. Как “гряда летучих облаков”» — о рассказах Рены Яловецкой. И далее: «В театре самое трудное, даже для опытных актеров, изображать детей, в кино — эротические сцены. То же в литературе. Фальшь и пошлость тут таятся за каждым неуместным словом. Автор “Синего цвета” обходит все рифы, оставаясь естественной и возвышенной». Collapse )

20-ЛЕТИЕ ЖУРНАЛА ЛЕХАИМ

Вечер прошел 4 декабря в благотворительном центре "Шаарей цедек".
Григорий Перель читает стихи Иеуды Галеви в сопровождении квартета Григория Сандомирского:



Ведет вечер главный редактор "Лехаима" Борух Горин:



В зале было оживленно... (Вадим Аминов и Дэвид Розенсон):



... еще большее оживление весь вечер царило на галерке, где спонтанно обсуждалось все происходящее (Михаил Горелик, Александр Иличевский, Лев Рубинштейн, Николай Александров):

Collapse )

Среди гостей и участников вечера Асар Эппель и Феликс Дектор:



Марк Харитонов и Аркадий Ковельман:






Лев Рубинштейн:



Ирина Врубель-Голубкина:



Михаил Левитин:









ТЕКУЩИЙ НОМЕР. Ирина Мак. УЙТИ И ВЕРНУТЬСЯ В 1943 ГОД

Уйти, вернуться
Режиссер Клод Лелуш
Франция, 1985

 

Фильм «Уйти, вернуться» («Par­tir, revenir»), снятый в 1985-м, не шел в советском прокате. Несмотря на участие в нем главных звезд французского кино, его ни за что бы не купили в прежние времена. Но в перестройку фильм показали на оте­чественном телеэкране. И это было такое же потрясение, как увиденное несколькими годами раньше «Последнее метро» Франсуа Трюффо. То же время, та же страна и личная заинтересованность режиссера в происходящем — что у Лелуша, что у Трюффо. Оба во время войны были мальчиками. Катастрофа произошла на их глазах и могла обоих уничтожить. Чудо, что этого не произошло.
— Я еврей, — признавался Клод Лелуш в интервью, опубликованном несколько лет назад в журнале «Караван историй». — Родился в 1937 году. Моя мама Эжени — католичка. Ради любви к моему отцу Симону она приняла иудаизм, причем в самый что ни на есть неподходящий и опасный период истории.

Collapse )

ТЕКУЩИЙ НОМЕР. Владимир Мак. ЕВРЕЙСКИЙ ШОСТАКОВИЧ







«Вся народная музыка прекрасна, но… еврейская — уникальна» — эти слова Дмитрия Шостаковича Соломон Волков приводит в книге «Свидетельство». И дальше цитата: «Многие из моих вещей отражают впечатления от еврейской музыки. Это не чисто музыкальная, но также и моральная проблема. Я часто проверяю человека по его отношению к евреям. В наше время ни один человек с претензией на порядочность не имеет права быть антисемитом. Все это кажется настолько очевидным, что не нуждается в доказательствах, но я вынужден был отстаивать эту точку зрения по крайней мере в течение тридцати лет».


«Никогда не надо забывать об опасности антисемитизма, — говорил Шостакович, — и мы должны продолжать напоминать об этом другим, потому что зараза жива, и кто знает, исчезнет ли она когда-нибудь». Печально, но точно. Практически речь диссидента, которым Шостакович никогда не был. Подписывать заявления в защиту евреев, участвовать в акциях — это было не для него, а попытки вызволить из тюрьмы Вайнберга и Бродского не имеют отношения к национальности фигурантов. То, что еврейское занимало в сочинениях композитора много места, — не вопрос ума или позиции. Логику композитора не может постичь никто, кроме него самого. Но 30 лет противостояния антисемитизму — в любом случае подвиг. Мы вспоминаем об этом сегодня, когда со дня рождения Шостаковича исполняется 105 лет. Когда мы можем во всей полноте представить себе обстоятельства его жизни и смерти. И понять, что им двигало во времена, когда любое выступление в защиту евреев трактовалось как неподчинение властям.
Жизнь композитора поместилась меж близлежащих дат — 9 августа и 25 сентября. Вернее, наоборот: 25 сентября 1906 года Дмитрий Дмитриевич родился, а 9 августа 1975-го ушел из жизни. Народу об этом объ­явили только 11-го, потревожив Брежнева в Крыму. И даже тогда места на передовице «Правды» не нашлось — на третьей странице опубликовали подписанный «членами» некролог, с акцентом на «верного сына Коммунистической партии», посвятившего жизнь «борьбе за мир и дружбу народов».
В те годы одним из центров летней музыкальной жизни было Рижское взморье. Концертами оркестра Киевской филармонии в Дзинтари дирижировал Кирилл Кондрашин. Скрипачка Элла Спичко, ныне участница Иерусалимского симфонического оркестра, помнит, как это было: «Придя 10 августа на концерт, я узнала, что час назад они видели Кондрашина — полуодетого, всклокоченного, метавшегося по набережной. Кто-то услышал по “голосам” о смерти Шостаковича. На сцене заплаканный Кирилл Петрович сказал слушателям о случившемся и об изменении в программе. Гидон Кремер солировал в концерте Сибелиуса, затем была 10-я симфония Шостаковича. Кондрашин дирижировал со слезами в глазах и гениально. Никто не аплодировал, такова была просьба Кирилла Петровича, который сразу после окончания, не поворачиваясь к публике, ушел со сцены».
Потом, в 1980-х годах, в день рождения Шостаковича — 25 сентября, — в Москве, в Большом зале консерватории всегда устраивали концерты: Рихтер, квартет Бородина, Олег Каган, Наталия Гутман... Концерты никогда заранее не объявлялись, будто устраивались не в память народного артиста и лауреата, но в память того, кто был с советской властью не в ладах. По большому счету так и было. Одному из своих ближайших друзей, Исааку Гликману, Шостакович писал: «Каждый день пытаюсь что-нибудь сочинить. Но ничего не получается <...> вспоминаю биографию Сибелиуса. <...> многие годы своей жизни он ничего не сочинял и занимал лишь должность Гордости финского народа…»
Шостакович тоже оставался «гордостью». Только в 1979-м в вышедшей в Америке книге Соломона Волкова «Свидетельство» увидели другого Шостаковича — злого, нервного, ненавидящего тех, в любви к кому он признавался в газетах. В прессе моментально появились фельетон «Клоп» и коллективное письмо советских композиторов, осуждающее клеветника, якобы придумавшего свидетельства. Подписали все, кроме Свиридова, Бориса Чайковского и Щедрина — отсутствие их имен бросалось в глаза. Заговорили о Шостаковиче, как двадцатью годами раньше о Пастернаке. И тут нашлось что вспомнить.
В 1979-м живы были многие из тех, кто помнил 1936-й и статью «Сумбур вместо музыки», после которой запретили «Леди Макбет Мценского уезда» и отменили премьеру Четвертой симфонии. И 1948-й — обвинение в формализме, когда Шостаковича уволили из обеих консерваторий (Московской и Ленинградской) и объявили вредной для народа его музыку. Это помнили все, включая активных участников избиения — Кабалевского, Хренникова, Свешникова, Хубова. К тому моменту они уже были перекрашенными глашатаями творчества «великого Шостаковича», написавшего после объявления его формалистом симфонии «1905 год» (11-я) и «Владимир Ильич Ленин» (12-я) и симфоническую поэму «Октябрь».
Но кроме палачей, живы были жертвы «Постановления» — Вайнберг, Уствольская, Караев и исполнители — Гилельс, Коган, Ростропович, Рихтер, Кондрашин, Баршай... Они не высказывались публично — это было в принципе невозможно, да и жили некоторые из них уже на Западе, а лишь играли — и этого было довольно. С тех пор и стали существовать два Шостаковича, советский и антисоветский.
Прошло 30 с лишним лет, но настолько силен был эффект «Свидетельства», что по сей день не утихают споры. Я даже не хочу, подобно некоторым критикам, разбирать диа­логи Шостаковича с Волковым построчно. Отмечу лишь, что несколько авторитетных музыкантов — Темирканов, Рождественский, Кремер — говорили мне, что верят Волкову. «Свидетельство» созвучно музыке Шостаковича и всей той мерзости, которая его окружала. И не столь важно, все ли слова в тексте сказаны лично композитором собеседнику или некоторые из них взяты Волковым из других источников. Книга же интересна еще и тем, что в ней Шостакович — не только «антисоветский», но и абсолютно еврейский композитор.
Хотя что означает этот термин — большой вопрос. Еврей по национальности? Мендельсон, Мейербер, Оффенбах, Рубинштейн, Малер, Сен-Санс... Музыка их не национальна, ее авторами могли быть немцы, французы, русские... кем они, собственно, и были в творчестве. Автор музыки на еврейскую тематику? Росси, Галеви, Блох, Мусоргский, Равель, Шенберг, Стравинский, Прокофьев, Бернстайн... Некоторые из них — не евреи, но без них еврейская тема в музыке была бы беднее. Шостакович — в этой группе, рядом с Мусоргским, Равелем, Прокофьевым и Стравинским, но насколько значительнее! У Равеля — две песни. У Мусоргского — эпизод в «Картинках с выставки». У Прокофьева — «Увертюра на еврейские темы». У Стравинского — несколько сочинений на библейские темы, причем «Авраам и Ицхак» — на иврите и посвящен «Народу Государства Израиль». У одних уклон в фольклор, у других — в литературу. Но и близко нет ни в одном из опусов по-настоящему раскрытой еврейской темы. Так, как она раскрыта у Шостаковича, и только у него.
Среди деятелей культуры были филосемиты, выдающиеся художники. В России — Горький, Соловьев, Короленко, Римский-Корсаков, Глазунов... С уровнем Шостаковича несоизмерим ни один. Шостакович ввел еврейские мотивы и интонации, как минимум, в семь важнейших опусов: 4-й и 8-й квартеты, трио «Памяти Соллертинского», цикл «Из еврейской поэзии», 13-ю симфонию, Первый скрипичный и Второй виолончельный концерты — случай беспрецедентный!
«Мои родители считали антисемитизм постыдным пережитком, — говорил Шостакович, — и в этом смысле мне было дано исключительное воспитание. В юности я столкнулся с антисемитизмом среди сверстников, которые считали, что евреи получают некоторые преимущества. Они не помнили о погромах, гетто и процентной норме. В те времена насмехаться над евреями считалось почти что хорошим тоном. Это была своего рода оппозиция властям».
После революции власть в Питере возглавлял Зиновьев, и кроме него в верхнем эшелоне евреев было предостаточно. Но перед войной подружились с Германией, и стало ухудшаться отношение к евреям. «Евреи оказались самым преследуемым и беззащитным народом Европы, — говорил композитор. — Это был возврат к Средневековью. Евреи стали для меня своего рода символом. В них сосредоточилась вся беззащитность человечества».
Может быть, в этой беззащитности все дело. Впервые еврейская тема появилась у Шостаковича в 1944-м, в трио «Памяти Соллертинского». Ближайший друг композитора, ушедший совсем молодым выдающийся музыковед Иван Иванович Соллертинский, не был евреем, но именно еврейская танцевальная тема, подсказанная художником Гершовым и преображенная в крик от боли, стала главной в сочинении. Почему?
«Если говорить о музыкальных впечатлениях, то самое сильное произвела на меня еврейская народная музыка. Я не устаю восхищаться ею, ее многогранностью: она может казаться радостной, будучи трагичной. Почти всегда в ней — смех сквозь слезы. Это качество еврейской народной музыки близко моему пониманию того, какой должна быть музыка вообще. В ней всегда должны присутствовать два слоя».
Четвертый квартет, памяти художника Вильямса, тоже нееврея, — и снова еврейская тема как символ трагедии. 13 января 1948-го в ЦК ВКП (б) состоялось собрание деятелей музыкальной культуры, на котором Шостаковича объявили формалистом. Ему предстояло покаяние в содеянной 8-й симфонии — может быть, лучшем сочинении о войне. В тот же день пришло известие из Минска о смерти Михоэлса. Не было никаких сомнений в убийстве. Шостакович пришел в дом к дочери Михоэлса Тале и ее мужу, композитору Вайнбергу (в 1943 году Дмитрий Дмитриевич помог им переехать из Ташкента в Москву), обнял их и сказал: «Как я ему завидую!» В это время он работал над скрипичным концертом. Думаю, что именно тогда в нем появилась еврейская тема.
Летом 1948-го Шостакович случайно наткнулся на сборник еврейских стихов — и возник цикл «Из еврейской народной поэзии». Первые песни — чистый фольклор, в финале совершенный гротеск: жена еврейского сапожника поет о том, как хорошо живется в Стране советской: «Врачами стали наши сыновья! Звезда горит над нашей головой!» В 1948-м о премьере любого сочинения не то что со словом «еврейский», но даже с соответствующей интонацией и думать было нечего, — 4-й квартет и скрипичный концерт тоже прозвучали публично лишь после смерти вождя. А в 1955-м, когда цикл прозвучал в Малом зале консерватории, уже были пережиты и «дело врачей», и сакральное избавление — смерть Сталина. И сыновья— врачи, и горящая над головой звезда (со сколькими лучами?), и мощные, резкие аккорды фортепьяно, на котором играл автор, — все это произвело эффект невероятный.
Дальше все шло по нарастающей: 20 последних лет жизни Шостаковича — эпоха сплошного лицемерия в публичной ее части и колоссального творческого подъема в музыке. Одна из кульминаций — 8-й квартет. Подзаголовок: «Памяти жертв фашизма и войны» (без привязки к нацио­нальности!), повод — насильственный загон в КПСС. В письмах квартет назван реквиемом самому себе. Весь опус соткан из автоцитат, главная — еврейская тема из трио. А при этом считается, что главная еврейская работа Шостаковича — 13-я симфония. Точнее, ее первая часть — «Бабий Яр». Но там как раз — ни подтекста, ни двойного дна. Открытая декларация словами Евтушенко: «Для всех антисемитов я еврей!» Поэт вскоре откажется от некоторых слов, композитор музыку не изменит. 13-ю симфонию будут в Союзе вечно считать еврейской и не рекомендовать к исполнению. И сегодня ее подзаголовок — «Бабий Яр», хотя в сочинении еще четыре, совсем нееврейские, части. Потому что зараза жива.





ТЕКУЩИЙ НОМЕР. Борис Барабанов. ЭМИ УАЙНХАУC. СЛИШКОМ КОРОТКАЯ ДИСТАНЦИЯ. (полная версия)



23 июля в своем лондонском доме скончалась Эми Уайнхаус. Причиной ее смерти полиция предварительно назвала передозировку наркотиков. Звезде британского соула было 27 лет.

 

Последняя песня Эми Уайнхаус будет выпущена отдельным синглом. Это стандарт «Body And Soul», записанный певицей в дуэте с корифеем эстрадной песни Тони Беннеттом для его альбома, который выйдет в сентябре.

Митч Уайнхаус, отец Эми Уайнхаус, по достоинству оценил бы эту новость. Он воспитывал дочь на старой американской эстраде, пел ей в детстве песни Фрэнка Синатры, и к Тони Беннетту наверняка относился с должным почтением. Однако, когда газеты напечатали это сообщение, Митчу Уайнхаусу было не до синглов.

Семья покойной находилась в трауре, который был организован по всем канонам веры: все родственники не покидали дом, не брились, не мылись, не пользовались косметикой  и далее по списку всех положенных ограничений. Вместе с родными певицы в траур погрузился и кинорежиссер Рег Тревисс, человек, с которым она тайно обручилась незадолго до своей смерти.

«Каждый день я боюсь того, что зазвонит мой мобильный и мне скажут, что Эми мертва. Если она не завяжет жить ей остается считанные месяцы».

Это уже слова мужчины, с которым имя Эми Уайнхаус ассоциировалось в гораздо большей степени. Блейк Филдер-Сивилл, бывший видеоинженер, в последние годы профессиональный заключенный и роковой персонаж в жизни «голоса поколения», не преувеличивал, произнося эти слова. Отец певицы на эту же тему высказывался так: «Пока она в реабилитационной клинике, она держится молодцом».

Прежде чем стать любимой героиней таблоидов, Эми Уайнхаус успела пройти путь, не слишком свойственный девушкам из благополучных еврейских семей с севера Лондона.

В десять лет Эми Уайнхаус выступала в составе школьной рэп-группы, ориентируясь на игрушечный хип-хоп TLC и Salt-n-Pepa. В 12 лет поступила в театральную школу. Вскоре ее выгнали оттуда. Причина пирсинг в носу, который не добавляет респектабельности ни будущим актрисам, ни хорошо воспитанным юным еврейкам. К этому времени Эми Уайнхаус уже вполне самостоятельно сочиняла песни. Ее имя навсегда расположилось на вершине списка знаменитостей, посещавших BRIT School учебное заведение, питающее Британию молодой творческой кровью. В этом списке Адель, Кэти Мелуа, Иможен Хип, Леона Льюис, а также музыканты групп «The Feeling» и «The Kooks». Первым менеджером Эми Уайнхаус стал Саймон Фуллер, создатель группы «Spice Girls» и изобретатель шоу «Pop Idol», прототипа всех «фабрик звезд» мира.

Дебютный диск «Frank» (2003) получил номинации на «Mercury Prize» и «BRIT Award», а также, что гораздо важнее, «Ivor Novello Award» престижную награду, вручаемую авторам-песенникам.

Фактически еще за три года до настоящего триумфа Эми Уайнхаус получила признание как автор и состоялась как певица. Оставалось написать хит на все времена и угодить в светскую хронику, и тогда можно было с полным правом считаться поп-звездой.

Для этого ей потребовалось мобилизовать свою давнюю страсть к поп-музыке 1960-х и найти союзника-продюсера. Таковым стал мальчик из еще одной хорошей еврейской семьи, только гораздо более богатой. Марк Ронсон был английским ди­джеем, чьи корни, как и корни семьи Уайнхаус, уходили, среди прочего, в русскую почву.

Жить Марк Ронсон предпочитал в Нью-Йорке, и его знакомство с Эми Уайнхаус состоялось, когда в его американское радиошоу попали самые ранние версии песен «Rehab» и «You Know I'm No Good». Марк Ронсон стал продюсером альбома Эми Уайнхаус «Back To Black», кроме того, на его собственной пластинке «Version» прозвучала кавер-версия на песню группы «The Zutons» «Valerie» с вокалом Эми. Этого хватило, чтобы 2007 год стал годом Эми и Марка в музыкальной индустрии, по его итогам певица получила пять «Grammy», а ее приятель «Grammy» как «продюсер года».

У Ронсона-продюсера не было отбоя от клиентов, продюсеры бросились искать новых звезд «неосоула» и нашли в лице Даффи и Адель, девушек голосистых, трудолюбивых и вообще гораздо более покладистых, чем Эми Уайнхаус. «Back To Black» остался последним альбомом исполнительницы, вышедшим при ее жизни.

Получать «Grammy» в Лос-Анджелес Эми Уайнхаус не приехала ее попросту не пустили в США. Победоносную поступь альбома «Back To Black» сопровождали далеко не самые комплиментарные публикации таблоидов. Наплевав на объективы камер, Эми Уайнхаус могла прямо на улице курить крэк или драться с мужем Блейком, с которым то расходилась, то мирилась, несмотря на то что, по общему убеждению, он же был ее драгдилером.

Семья регулярно сообщала о том, что Эми встала на путь исправления, а на следующий день выяснялось, что ее в очередной раз доставили в участок или же она валяется на больничной койке в шаге от трагической развязки.

Эми Уайнхаус женщина, которая одним махом вернула из небытия прическу «бабетта», ярко-красную помаду, платья в крупный горох и балетки. Причем все это тут же выплеснулось на улицы и в клубы.

Такой Эми была на подмостках и в клипах. Однако камеры папарацци все чаще заставали ее без грима, в простых джинсах и майке-алкоголичке, открывавшей вид на не самые изысканные татуировки на руках.

В последние годы Эми даже не пыталась следовать дресс-коду гламурной звезды.

Эми Уайнхаус предприняла несколько попыток вернуться к сочинению песен. В 2009 году провела несколько месяцев на острове Сент-Люсия. Писали, что она занимается спортом и учится играть на барабанах. Вместе с Марком Ронсоном она сделала песню для диска Куинси Джонса, вышедшего в 2010 году. Информация о новых записях певицы поступала в СМИ «из третьих рук». Обычно это были люди, причастные к ее продюсерской команде. Новые песни они, естественно, величали не иначе как «сногсшибательными». Попытка отправиться в мировое турне, предпринятая певицей в 2011 году, провалилась. Как и много раз до этого, певица не смогла толком сыграть ни один концерт. В январе ее освистали в Бразилии, в феврале в Дубае, в июне в Сербии. Концерт в Белграде стал финальной точкой в ряду попыток Эми Уайнхаус вернуться на сцену. Вкупе с сообщениями о новых безус­пешных попытках пройти курс лечения в реабилитационной клинике новости о провале европейского турне подтвердили худшие опасения относительно певицы. У нее ничего не вышло. Изгнать бесов не удалось, а голос и вдохновение так и не вернулись. Эми Уайнхаус погрузилась в депрессию. Однако за три дня до смерти она все же по­яви­лась перед публикой. Во время «iTunes Festival» она представила на сцене лондонского клуба «Round­house» юную певицу Дайонн Бромфилд. Девочка спела стандарт «Mama Said», а Эми Уайнхаус лишь выступила на подтанцовке, не прикоснувшись к микрофону.

Вечером накануне смерти Эми Уайнхаус нанесла запланированный ранее визит к врачу, потом вернулась домой и до утра пела и играла на барабанах. В восемь утра 23 июля она еще спала крепким сном младенца. После полудня охрана дома нашла ее мертвой.

С ней попрощались в синагоге «Голдерс Грин» и кремировали в местном крематории. На похоронах звучала песня Кэрол Кинг «So Far Away». Родственники Эми Уайнхаус, а также ближайшие друзья Келли Осборн, Марк Ронсон и Рег Тревисс посетили закрытую службу рабби Фрэнка Хеллнера.

После смерти Эми Уайнхаус в ее доме не нашли наркотиков. Также не было зафиксировано признаков самоубийства. Родители Эми Уайнхаус основали фонд помощи страдающим от наркозависимости, который назван в честь певицы. Окончательная версия причин смерти певицы будет обнародована только осенью.

Ни одно из напрашивающихся объяснений смерти одной из самых одаренных исполнительниц поколения не нашло подтверждения. Помимо наркотиков и алкоголя, было что-то, что разрывало ее изнутри, не давая ни петь, ни жить. Успех, спрессованный в такой маленький промежуток времени в таком слабом теле, обернулся взрывом, после которого не осталось даже намека на внятные причины ее гибели.

АРКАН КАРИВ. Жидомасонский заговор Умберто Эко

Итак, Умберто Эко взялся в своем новом романе «Пражское кладбище» за еврейскую тему. Читателю не нужно спрашивать себя, какова трактовка: уж, конечно, не антисемитская. Но и тех, кто надеется услышать от маэстро изощренный панегирик еврейской нации, ожидает разочарование. Евреи в романе не проявляют новых черт, не проливают новый свет на историю и вообще ведут себя тише воды и ниже травы, нисколько не мешая основному повествованию.
Главный герой, отвратительный капитан Симонини, ведущий род от пьемонтской знати (дедушка — роялист и антисемит, отец погиб за рес­публику в отрядах Гарибальди), на протяжении всего романа создает для различных секретных служб фальшивые документы, компрометирующие то иезуитов, то евреев, то масонов.
От «Пражского кладбища», как и от других романов Эко, не следует ожидать серьезности (пожалуй, за исключением тех страниц, что посвящены детству героев, — вспомним хотя бы «Маятник Фуко»). Лучше всего эти тексты работали бы вкупе с комиксами на дидактические темы — они в Италии очень популярны. Маэстро всегда склонялся к тому, чтобы в доходчивой форме пересказывать различные исторические эпизоды, щеголяя при этом эрудицией. Приемы, используемые Эко, складываются в отчетливую систему: он неизменно ироничен и в полной мере придерживается доктрины постмодернизма.
Яркое исключение составил роман «Таинственное пламя царицы Лоаны»: огромный, неуклюжий, наив¬ный, сентиментальный, прощальный и на самом деле серьезный. Автор очень солидно анализирует генезис итальянского фашизма, что нам, русским, без надобности, потому что там, где у Эко двадцать страниц рассуждений и теорий, у нас высечен в глазу все это вобравший в себя иероглиф.
В «Пражском кладбище» Эко остался верен себе. Пародийность на сей раз задается тем, что все крутится вокруг бульварных романов: они вдохновляют провокаторов, фальшивками провокаторов вдохновляются литераторы. Разумеется, и сам роман строится как стилизация под бульварную литературу XIX века. Только вот мешает вопрос: а это правда стилизация? Или привычная авторская маска, которую уже не отодрать — только оправдать? И оправдание имеется: Эко проговорился. В одном из интервью он заявил, что пишет такой роман, от которого смогут получать удовольствие даже читатели Дэна Брауна. Возможно, они и получают — надо у них спросить. Но вернемся к евреям.

ПОЛНОСТЬЮ ЧИТАЙТЕ В МАЙСКОМ НОМЕРЕ

ЛЕОНИД ГИРШОВИЧ: «ХОРОШО ИГРАТЬ, ЧТОБЫ НИКОГДА НЕ УНИЖАТЬСЯ»

Беседу ведет Ирина Головинская

 Леонид Гиршович родился в 1948 году, по профессии музыкант, выпускник Ленинградской консерватории по классу скрипки. В 1973 году эмигрировал в Израиль, в 1974–1975 годах служил в израильской армии. С 1979 года живет в Германии. Играл в оркестрах Ленинградской филармонии, Израильского радио. В настоящее время работает в оркестре Ганноверской оперы. Автор романов «Прайс» (шорт-лист Букеровской премии – 1999, во французском переводе – «Апология бегства»), «Обмененные головы» (перевод на французский отмечен премией «Русофония»), «Бременские музыканты», «Суббота навсегда», «“Вий”, вокальный цикл Шуберта на слова Гоголя» (во французском переводе – «Шуберт в Киеве»), «Фашизм и наоборот» и др.

 

В советские времена существовал миф о ленинградце – человеке высшей пробы, кого даже краем не коснулось всеобщее одичание. В эмиграцию вы уезжали из Питера; ваши родители ленинградцы?

– Как всякий копошащийся в своем еврействе индивидуалист, я в молодости балансировал на стыке самообожания и самоненавистничества. Со стороны матери я первый в роду, у кого русский язык родной. Розенманы – дед Иосиф, бабка Гита и две их дочери, Циля и Роня (моя мать), – перебрались в Ленинград из Народичей, местечка под Житомиром, в конце двадцатых. Дед изъяснялся по-русски так: «Летает пилота» – подразумевалось, что стоит пыль. Мать, ходившая в еврейскую школу, еще на моей памяти писала ему письма на идиш (я не могу заставить себя склонять это слово). С отцом все иначе. Свои первые шаги мы с ним делали в одной квартире – с разницей в тридцать лет. А еще за тридцать лет до него, если не там же, то в том же районе, на Песках, родилась его мать – моя бабка, девицей служившая в «Креди Лионе» в Париже. Происходила она из небогатой мещанской семьи, пользовавшейся правом жительства в Петербурге ввиду кантонистского прошлого ее главы. На фотографии мой прадед Матвей Шистер запечатлен в ермолке, с седой бородой и вытаращенными глазами.

То есть предки со стороны отца были «поблагородней» материнских?

– О да. И тут можно заглянуть в глубь веков. В истории семьи мелькает какой-то финансист Гиршович в эпоху Речи Посполитой, проживавший в Польше при последнем короле Понятовском. Еще в архивах осталось свидетельство: некий Лейб Гиршович, подручный шляхтичей, якобы измывался над украинскими православными крестьянами.

Во времена не столь баснословные мой двоюродный прадед Борис Гиршович оставил по себе память в виде десятка зданий в историческом центре Петербурга (кто не бывал в кафе «Норд» на Невском?). С другим моим двоюродным прадедом, Абрамом, связана трагическая и волнующая история, может быть легенда, она рассказана его внучкой моему сыну, когда тот навестил ее в Париже. Будучи раввином в прифронтовом городе, он в канун Судного дня попытался предотвратить убийство еврея евреем (каждый воевал за своего государя императора). Он надел цилиндр и отправился договариваться о перемирии. Остается надеяться, что пуля, сразившая его, не принадлежала еврею. Третий из братьев, Моисей, мой прадед, служил в банке, переписывался с Бяликом на иврите и незадолго до революции выбросился из окна, когда его разбил паралич, – послал своего сына Иону,­ моего деда, за газетами, а сам...

– Родственники отца не были рады этому браку? Они ведь были ассимилированные евреи, глубоко укорененные в жизни образованного сословия?

– Для Гиршовичей женитьба моего отца была мезальянсом. Местечко они презирали. Они были неким собирательным «Самуилом Гольденбергом» подле такого же собирательного «Шмуля» – я имею в виду «Картинки с выставки» Мусоргского. Хотя до пастернаковской «жидобы» все же не опускались, слишком горделиво несли свое еврейское патрицианство. Нечто подобное происходило в 1920–1930-х годах в Германии, только в ином, адском контексте. Тогда «немцы иудейского вероисповедования», все эти духовные чада Мозеса Мендельсона, кляли дискредитировавшее их польское местечко, хлынувшее в большие немецкие города. Дело доходило до писем в компетентные нацистские органы: мол, мы – не они. Моя мать, когда сердилась на меня, говорила: ты такой же черствый, как все Гиршовичи.

– Люди вашего поколения по-разному и в разное время приходили к осознанию своего еврейства. Каков был ваш опыт?

– Кажется, Тувим сказал: я еврей не по крови, которая течет в моих жилах, а по крови, которая течет из моих жил. Мне неприятны эти слова – представляешь себе шойхета-гоя. Но они абсолютно справедливы: что ты еврей, узнаешь от других, пусть даже как угодно рано. Я не раз слышал – надо сказать, от москвичей: о своем еврействе они долго не подозревали, хотя само слово «еврей», неприличное, обидное, знали с детства. Я, выросший в Ленинграде, не очень себе представляю, как такое возможно. Сколько себя помню, я знал две вещи: что я мальчик, а не девочка, и что я еврей. Это, вероятно, усугублялось обрезанием, смысл которого, однако, открылся поздней, тем паче, что в детский сад я не ходил.

ПОЛНОСТЬЮ ЧИТАЙТЕ В ЯНВАРСКОМ НОМЕРЕ ЖУРНАЛА

АНАТОЛИЙ НАЙМАН в Лехаиме

Я начинал в Ленинграде полстолетия назад в компании с такими же, как я, молодыми людьми, осознавшими в себе поэтический дар. Стихи – вещь скоропортящаяся, но при этом необычайно живучая. Тридцать лет, до конца советского режима, их не печатали, я привык. С тех пор печатают и перепечатывают, в периодических изданиях и отдельными сборниками, переводят, записывают на компакт-диски, я опять привык, и все равно минутами прихожу от этого в изумление. Асар Эппель предложил мне сделать подборку для журнала «Лехаим», я выбрал дюжину из разных лет.

 

* * *

Мы желаем видеть нашего царя.

Книга Исхода

 

Что бы там ни возникло,

ни разгорелось, ни сгнило,

где бы ни проканало,

мы хотим это знать.

Пусть с полногтя, с полмига,

c тень декрета и мифа,

с проблеск воды в канаве –

мы, плебеи и знать.

 

Мы хотим это видеть.

Что, понять, это значит.

Кто, решить, этим правит.

Верить, что всё не зря.

Мы не дадим похитить

нас просто так, без правил.

Кто вы, чтоб нас дурачить?

Видеть хотим царя.

2007

 

Еврейский сонет

 

Одно надорванное сердце стоит больше,

чем тридцать шелковых раввинских

сюртуков

на территории ясновельможной Польши

под пеплом бархатным ашкеназийских

слов.

Ты что же не прорек, а, пятикнижный

Мойше,

про племя, в списках чьих не числится

ни вдов,

ни сирот? Чей и сам язык умолк?

На кой же

нам знать, что значило когда-то

мазл-тов?

 

Один я помню, как в те дни у деда

пахнул

сюртук, поздней на нем распоротый

металлом

под левым лацканом. Теперь я тоже дед.

 

Забвенью все равно, где тлеть,

в большом иль малом.

Вся выветрилась гарь. Я сосчитал и ахнул:

еще не минуло семидесяти лет.

2007

Collapse )

Борис Барабанов. Еврейский Карузо

Летом 2010 года газета «The New York Times» разразилась большим материалом о человеке по имени Йоселе Розенблат. Поводом для разговора о певце, ушедшем из жизни в 1933 году, стала реставрация его записей, осуществленная Менделем Вердигером, владельцем магазинчика грампластинок «Mostly Music» в Бруклине.
Все дошедшие до наших дней записи голоса Йоселе Розенблата существовали лишь на целлулоиде и на патефонных пластинках. Мендель Вердигер взялся оцифровать голос кантора, не имея ни высшего образования, ни каких-либо навыков студийной работы. Тем не менее, он смог использовать передовые методы очистки звука, чтобы перевести ценные записи на 78 оборотов в формат, приемлемый для современной звуковой техники. На каждый трек ушло от 5 до 10 часов работы. Итогом предприятия стал комплект из трех CD «Od Yosef Chai» («Иосиф жив») — 35 молитв и песен, отобранных из огромного каталога. По разным данным, у Йоселе Розенблата было записано то ли 200, то ли 600 песен.

Первый из дисков был продан тиражом 15 тыс. экземпляров. Для нишевого релиза, который вряд ли когда-либо окажется в магазине за пределами полки «фолк» или «этно», это гигантский тираж, особенно если вспомнить, с какой неохотой в наше время люди в принципе тратят деньги на музыкальные записи.

Мендель Вердигер — 52-летний хасид, отец шести детей и дед десяти внуков, а еще — сын 90-летнего кантора Давида Вердигера. С именем Вердигера-старшего связывают успех еще одного певца, Мойше Ойшера, уроженца Бессарабии, ставшего на рубеже 1930 – 1940-х годов довольно известным театральным и киноактером в США. Давид Вердигер до сих пор служит в одной из синагог Бруклина. На генеалогическом древе Менделя Вердигера есть еще один яркий листок — старший брат Мордехай бен Давид. В свои 59 лет он носит титул «короля еврейской музыки». Считается, что он выпустил рекордное количество пластинок с еврейскими песнями, часто аранжированными в соответствии с современной поп-традицией. Мендель Вердигер называет музыку брата «хасидским роком».

Свой первый компьютер Мендель Вердигер купил в возрасте 20 лет, то есть в 1978 году. Объем оперативной памяти машины составлял 20 мегабайт. В интервью «The New York Times» Мендель Вердигер рассказывал, что свою первую студию собирал из самых разных доступных ему периферийных устройств, одно из которых продавец назвал не знакомым доселе словом «факс». Мендель Вердигер до сих пор не может похвастаться суперсовременным «железом», однако имеющихся реставрационных программ ему хватило, чтобы увлечение работой со старым звуком привело его в итоге к успешному релизу «Od Yosef Chai», оцененному в самых разных уголках еврейского мира.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ ЧИТАЙТЕ В НОЯБРЬСКОМ НОМЕРЕ "ЛЕХАИМА"

http://www.youtube.com/watch?v=CgfVa5GNOU0&NR=1