lechaim_journal (lechaim_journal) wrote,
lechaim_journal
lechaim_journal

Category:

ТЕКУЩИЙ НОМЕР. Валерий Шубинский. Праздник ожидания праздника

Авром Суцкевер
Буквоцвет
Пер. с идиша И. Булатовского
СПб.: Центр Петербургская Иудаика, 2010. – 88 с.

Авром Суцкевер (1913-2010) – последний великий представитель великой литературы на идише, создававшейся в 1890-1950-е годы, литературы, как будто в одночасье возникшей и в одночасье (под воздействием общеизвестных исторических событий) сгинувшей. После смерти нобелевца Башевиса Зингера, воплощавшего (наравне с Шолом-Алейхемом) эту литературу в глазах массового читателя, Суцкевер прожил еще двадцать лет. Его поздние годы прошли в уникальной и – на первый взгляд – глубоко трагической ситуации: оставшимся носителям языка (кроме небольшого числа рассеянных по миру интеллектуалов, как правило, читающих со словарем) его творчество было заведомо ненужно и неинтересно, как и вообще вся светская словесность.
В то же время Суцкевер был (с конца 1940-х) гражданином молодого, проникнутого искренним пафосом государства, с которым он имел все основания себя отождествлять (после безвозвратной гибели литовского «идишланда»), участником победоносных войн, свидетелем возрождения пустыни под рукой возвратившегося туда человека. Только вот язык, на котором Суцкевер писал, литература, к которой он принадлежал, были в этом молодом еврейском государстве не то чтобы гонимы, но не очень желанны. Сам он, конечно, был на особом положении: герой-партизан, выступавший свидетелем на Нюрнбергском процессе… Суцкевер получил Государственную премию Израиля и даже был номинирован на Нобелевскую – как раньше чуть не был выдвинут на Сталинскую (но оказался достаточно предусмотрителен, чтобы, воспользовавшись первой же возможностью, унести ноги из СССР).
Все эти обстоятельства сказались на особенностях пути Суцкевера. Он был, несомненно, модернистом, причем представителем «правого» крыла высокого модернизма – ближе к Ахматовой, чем к Хлебникову, к Одену, чем к Целану, к Арсению Тарковскому, чем к обэриутам. В мировом (точнее, в евроамериканском и сформировавшимся под его влиянием израильском) контексте 1960-1990-х годов такая поэзия могла бы показаться «архаичной». Головокружительное мастерство просодии (с пристрастием к редким метрическим фигурам), многослойность и тончайшая разработка языковой фактуры – все это могло сойти за старомодную изысканность в эпоху, когда от поэтов требовалось, казалось бы, искусство иного рода. Однако Суцкевер не шел ни на какие компромиссы с эпохой: в его случае и соблазна таких компромиссов, вероятно, не возникало – его поэзия была словно выключена из времени.
Но нет у него и ноток уныния, отчаяния, горького нигилизма, которых русский читатель, помнящий о «парижской ноте», естественно ожидает от поэта с такой судьбой. Не то чтобы такие ноты были чужды еврейской поэзии на идише, в том числе в вершинных ее проявлениях (вспомним хотя бы некоторые стихотворения М.Л.Гальперна), но завершилась она – случайно или закономерно – иначе: трагическим приятием бытия.

Кто пребудет? Что пребудет? Ветра маета.
Нет слепца в помине, но пребудет слепота.
Моря знак пребудет: нитка пены на волне.
Зацепившись, облако пребудет на сосне.

Кто пребудет? Что пребудет? А пребудет Слог
Изначальный, чтоб Творенья вырастить росток,
Роза-скрипка в честь себя самой пребудет впредь,
Из травы лишь семь травинок могут ей подпеть.

А средь звезд, отсюда аж до северных широт,
Та звезда пребудет, что в слезинку упадет.
Доброе вино в кувшине — это уж поверь.
Кто пребудет? Б-г пребудет. Хватит ли теперь?

Суцкеверу повезло с русским переводчиком: Игорь Булатовский, сам прекрасный поэт, при том умеет быть чутким к чужой индивидуальности и как будто растворяться в ней. Поэта странно хвалить за «виртуозность», но поэта-переводчика – можно и нужно; Булатовский истинно виртуозен: он передает сложнейшие ритмические и интонационные ходы оригинала, не теряя буквально ни одного слова и ни одного слова не прибавляя.
При переводе на русский обнаруживаются какие-то неожиданные и самим поэтом непредусмотренные параллели. «Был мой отец шестипалым» – так начинаются знаменитые «Дактили» Ходасевича. И так же начинается «Баллада о шестипалом» Суцкевера. Я уж не говорю о совпадающем метре и совпадающих мотивах «Сибири» Суцкевера и «Звезд» Ивана Елагина (и опять же речь и там, и там идет о погибшем отце).
Украшением книги является автобиографическое интервью, взятое в 2001 году у Суцкевера израильским поэтом Яковом Бесером, переведенное и подробно откомментированное Александром Френкелем. Там тоже можно прочитать о многом, особенно интересном для русского читателя, – например, про общение Суцкевера с Эренбургом (тесное) и Пастернаком (случайное). Между прочим, именно Эренбург отговорил Суцкевера от мысли во время Нюрнбергского процесса убить Геринга (почему именно Геринга?).
Но этот безумный поступок, которым бывший герой Виленского гетто мог бы прославиться на весь мир – в сослагательном наклонении. Как и Нобелевская, и Сталинская премии. В реальности – только стихи, лишь немногие из которых пока переведены (и еще ждущая перевода проза). И если чтение книги «Буквоцвет» – праздник, то ему сопутствует предвкушение праздников предстоящих. Мир большого поэта и великой поэтической культуры лишь начинает приоткрываться русскому читателю.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments