БЛОГ ЖУРНАЛА ЛЕХАИМ

Шавуот требует молочного стола. Во всяком случае, молочных десертов.

Молочное в еврейский праздник — не самый типичный вариант. Исключение — Шавуот, или Швуэс, как его называли ашкеназы, праздник Дарования евреям Торы на горе Синай. Молочных блюд в еврейской кухне множество — но не праздничных. Во времена, о которых мы думаем с умилением и ностальгическими слезами на глазах, в эпоху, когда традиции придерживались все, молочное евреи употреб­ляли чаще мясного. Сырники и латкес были на каждый день, тогда как драгоценное мясо — исключительно в шабат.

Сегодня все переменилось, и мясо можно позволять себе чаще. Потому, видимо, и кошерные рестораны в Москве — мясные. Десерты там делают только парве, то есть без молока — на растительных составляющих, во что иной раз трудно поверить. В «Misada», например, меня кормили восхитительным мороженым — тоже без молока. Исключение в столице — лишь «Йона», молочный ресторан при синагоге в Марьиной роще. Здесь для читателей журнала «Лехаим» приготовили превосходный, совсем домашний медовик.

Кто-то удивится: разве медовик — еврейское блюдо? Представьте себе. Старый ашкеназский пирог так укоренился в русской кухне, что стал восприниматься как ее часть. Как библейские имена, навсегда вписанные в православные святцы. Что не отменяет еврейского происхождения имен и десерта, аналог которому — многослойный торт с кремом — найдется в любой европейской стране.

Французы, например, называют его мильфёй (mille feuilles), в буквальном переводе — тысяча листьев, а мы скажем: тысяча слоев. Русский вариант мильфёя — торт «Наполеон» (приготовленный, кстати, французом в Москве в честь 100-летия победы в Отечественной войне 1812 года) предполагает слоеное тесто, но мильфёй может быть сделан необязательно из него. Медовик — тот же мильфёй, из теста, замешанного на меде. Бе­зусловно, тот медовик, который вы попробуете в кофейне в пражском гетто, напротив старого Еврейского кладбища, будет несопоставим с одноименным тортиком из московского супермаркета. Но тут все дело в технологии и ингредиентах. И во вдохновении, без которого нельзя подходить к плите.

Рецептов медовика много. Больше, чем пальцев на обеих руках. Причем, если тесто традиционно более или менее одно и то же — мука, мед, яйца и молоко, разве что кто-то добавит какао или кофе (не только в крем, но и в тесто) или изюм, крем может быть самым разным — сметанным, сливочным, а то и вовсе замешанным на сгущенном молоке. Меня, признаюсь, этот устаревший советский вариант коробит. Не ища легких путей, я последую примеру повара ресторана «Йона» Розы Панцхава — она начинила свой медовик заварным кремом. И подсказала его идеальный рецепт.

Медовик

Ингредиенты: 450 г пшеничной муки, 2 яйца, 200 г сахара, 3 столовые ложки меда, 1 чайная ложка соды, 200 г сливочного масла.

Для крема: 1 л молока, 6 столовых ложек муки, 1 стакан сахара, 2 яйца, 200 г сливочного масла, 1 пакетик ванильного сахара (или ваниль в стручках), щепотка соли.

( читать дальше )

</p>

- гости Афанасия Мамедова - Яков Кедми, Александр Филоник, Михаил Членов, Михаил Хейфец - размышляют о Шестидневной войне

- коалиционный кризис в Израиле и его неожиданное разрешение: комментарии Евгения Сатановского, Юлия Эдельштейна и Фаины Киршенбаум

- Ася Вайсман об "израильском Волошине" Эли Авиви

- в "Библиотеке" фрагменты романа Аркана Карива "Однажды в Бишкеке"

- Александр Иличевский беседует с Шломо Кролем

- Владимир Мак о фильме "Дирижер" Павла Лунгина

- Евгения Гершкович о юбилейной выставке Марка Шагала в ГТГ

- а Ирина Мак, учитывая приближение Швуэса, самого "молочного праздника" в еврейском календаре, отправилась к Пинхасу Слабоднику, в молочный ресторан при МЕОЦе, за рецептом десерта

Валерий Генкин
Санки, козел, паровоз
М.: Текст, 2011. — 432 c.

Разглядываешь чужой семейный альбом. Где улыбнешься, где восхитишься мигу запечатленной красоты, а все неотвязнее тоска — все это было, было…
С подобающими знатоку словес и судеб чуткостью, иронией и педантичностью листает страницы автобиографии Валерий Генкин, переводчик и писатель, один из основателей издательства «Текст». При создании романа он, в соответствии с точной самохарактеристикой, «хозяйственный и экономный, всякую мелочь пускал в дело: дневники, случайное шевеление памяти — все тащил в норку, как еж яблоко». Романтические переживания шестнадцатилетней мамы, фронтовые письма отца, записки жены из роддома. Детские считалочки и присловья, старые песни и мимоходом сложенные стихи, анекдотцы и протоколы юношеского Общества. Пестро? Не извольте хмуриться, разведет руками Виталий Затуловский, alter ego автора, все как есть. А впрочем, прибавит добродушно, хмурьтесь на здоровье, господин читатель.
( читать дальше )

Персона. Тело Симоны
Режиссер Кристиан Люпа
Драматический театр Варшавы

Гастрольный спектакль мэтра польского театра Кристиана Люпы о Симоне Вейль, выдающемся философе­мистике первой половины ХХ века, стал главным событием не только в программе «Золотой маски — 2012», но и в контексте всего минувшего московского театрального сезона.

По резонансу в прессе он обогнал даже «Персону. Мэрилин», еще один спектакль Люпы, входящий в его знаменитый триптих о культовых личностях XX столетия. Обогнал, хотя спектакль о Мэрилин Монро способен впечатлить даже на уровне формы, а «Тело Симоны», напротив, внешне нарочито простой и к тому же эмоционально выматывающий, как для актеров, так и для зрителей.

Хронометраж — четыре с лишним часа, в течение которых на сцене почти ничего не происходит. Двухчасовое первое действие — вообще только спор между актрисой, которой предложено воплотить Симону Вейль, и режиссером, представленным как комическое альтер эго самого Люпы. Эта актриса, по его замыслу, — Элизабет Фоглер, героиня знаменитой «Персоны» (1966) Ингмара Бергмана, то есть выдуманная театральная звезда, которая однажды во время спектакля внезапно замолчала и навсегда покинула сцену.

Приглашенная на эту роль польская кинозвезда 1960–1970-х годов Малгожата Браунек сделала в свое время примерно то же. В 30 лет, имея в зачете главные роли у Вайды, Анджея Жулавского и Ежи Гоффмана, она вдруг отправилась в Тибет, приняла буддизм и около 30 лет не давала о себе знать. Не так давно, будучи уже в статусе дзен-буддийского сенсея, она неожиданно отменила свой мораторий на актерство. Однако театром назвать то, что Малгожата Браунек делает в «Теле Симоны», трудно. Скорее это публичное размышление, оформленное режиссером как театральное представление, имитирующее три этапа подготовки спектакля: застольный период, импровизационный и финальный, когда артисты репетируют уже на сцене.

В «Теле Симоны» Малгожата Браунек играет без грима. Фото: Кatarzyna Paletko

( читать дальше )

Как все-таки хорошо, что в романе время идет не так занудно, как в жизни! Потому что мне сейчас ужасно неохота рассказывать про последние годы в Израиле. И не то чтобы нечего было рассказать. Дайте мне любые уши, желательно, конечно, женские, и я с радостью по ним поезжу, толкая впереди себя свои тележки. Но я не люблю бессюжетных романов, а события последней семилетки сами по себе, возможно, и заслуживают повествования, но друг за друга цепляются с трудом, и мне никак не удается выстроить из них убедительный вектор с оперением в прологе и стрелой в эпилоге, а внутри чтобы — греческая трагедия.

 

Армейскому психиатру я ничего говорить не стал, но вам признаюсь: больше всего на свете я боюсь потерять сюжет. Потому что сказка, в отличие от прочей литературы, обязательно требует сюжета. А я готов буду признать за этой жизнью смысл только в том случае, если под конец она окажется сказкой. Сказкой, рассказанной мне Б-гом. На ночь.

 

*  *  *

Я перехожу прямо к концу израильской истории, чтобы поскорее вернуться в Бишкек.

Последний раз деньги мне платили за то, чтобы три раза в неделю я сидел в телевизионной студии и целый час беседовал с каким-нибудь поцем. Вы можете подумать, что для такого вертопраха и эрудита, как я, это была синекура. Она и была бы синекура, если бы не два обстоятельства.

Во-первых, я испытывал безумный страх перед прямым эфиром. Потому что мне приходилось невероятными усилиями удерживаться от соблазнов им воспользоваться. От каких соблазнов? Ну, от самых обыкновенных человеческих соблазнов: объявить войну Англии, призвать к борьбе за легализацию легких наркотиков или, на худой конец, просто сообщить зрителям, что Larevolucionsigue! и огласить список тех, кого я первыми повешу на фонарных столбах. Эти соблазны кружили мне голову в самом прямом смысле слова, накликивая приступ.

Во-вторых (которое во многом вытекает из «во-первых»), беседы в эфире, по замыслу редакции, должны были носить легкий, дружеский характер. Но далеко не со всеми гостями этому были предпосылки. Я бы мог привести много ярких примеров, и вы бы поняли, с какими мудаками приходилось общаться, но дурно отозваться о конкретных людях, с которыми я так мило вел себя на экране, было бы безвкусно.

Чтобы преодолеть все эти трудности, чтобы помочь ангелу-хранителю отогнать приступ, я начал квасить перед эфиром и во время эфира, а также после эфира — чтобы снять напряжение. Заметно по мне не было — я хорошо держу алкоголь. Держал… Пил я из чайной чашки, генпродюсер Гольцекер заставлял подкрашивать водку заваркой, но для зрителей все равно оставалось загадкой, почему ведущий, делая глоток чая, запрокидывает голову, предварительно выдохнув.

Как я завидую Черчиллю! Ему алкоголь дал гораздо больше, чем взял. А у меня все наоборот. Нельзя сказать, что алкоголь ничего мне не дал — дал, конечно. Но, Г-споди, сколько же он забрал!

В тот памятный день меня посадили беседовать с одним не просто неприятным, а прямо-таки отвратным пассажиром. Я не гомофоб, но, как из некоторых евреев лезет наружу что-то отвратительно жидовское, и необязательно быть антисемитом, чтобы тебя передернуло, так и среди гомосексуалистов встречаются настоящие пидоры. Вот такой мне достался. Мрачный, мерзкий. Здрасьте никому не сказал. Потребовал поставить перед собой монитор, чтобы любоваться на собственную рожу непосредственно во время эфира. А как только включились камеры, весь аж засветился нечеловеческой любовью к зрителям. Я очень старался, твердо решив продержаться до конца, но когда, мацая свой крашеный чуб, этот марципан произнес: «Пойми же, мой хороший, мой лысенький, что я — нежная, трогательная лань!» — мои баллоны не сдюжили. «Ты — не лань, Боря. Ты пидор гнойный и кривляка!» С этими словами я отцепил микрофон и вышел из студии.

Послать все на и уйти в запой — это, конечно, классика русского жанра, и я, наконец, к ней всецело приобщился. Что вам сказать, поначалу алкоголь мне как раз много чего дал. Я впервые остался один на один со своей памятью, да так, чтобы вообще ничего не влияло — ни работа, ни книги, ни кино, ни мысли. Разве что музыка. Я ничем не занимался, только ходил раз в день в лавку за водкой. Но потом сообразил, что и это лишнее, и заказал по телефону в супермаркете сразу ящик.

Должен всех обрадовать: листать свою жизнь можно и без отвращения. Надо только пить при этом не просыхая. Вырабатываемый алкоголем пафос превращает ваши воспоминания из документальных в художественные и даже высокохудожественные. Катарсис поджидает на каждом углу.

Если правда, что, когда человек умирает, перед ним проходит вся его жизнь, то лично мне первые сорок лет прошу не показывать — я это кино уже отсмотрел.

Нет, русская культура, она — реально! — глубоко копнув в человеческой душе, обогатилась знанием, что если, умываясь пьяными слезами, повторять: «я — самый большой грешник на земле!», то душа ощутит прикосновение ангела. Эта просветленность обильно отразилась в русской литературе. Я говорю на полном серьезе. Нет, ну а почему, в самом деле, алкоголь должен был дать только этому жирному Черчиллю? Он и русским писателям не отказал. И они распорядились им по высшему разряду. Не все, правда. Например, один великий русский писатель не терпел ресторанов, водочки, закусочек и задушевных бесед, и что бы вы думали, с ним произошло? Он стал безукоризненным европейцем!

А я, так страстно желавший когда-то стать безукоризненным левантинцем, вообще никем не стал.

«Ну и что же, — твердил я себе в утешение. — Я ведь в точности как Россия: у меня тоже свой, особый, мессианский путь».

 

 

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ ПУБЛИКАЦИИ ЧИТАЙТЕ В ИЮНЬСКОМ НОМЕРЕ ЖУРНАЛА

Беседу ведет Михаил Майков

Два дня, 6 и 7 мая, Израиль прожил в ожидании роспуска кнессета и назначения досрочных выборов. Была даже названа дата — 4 сентября. Эксперты начали делать прогнозы, аналитики давали комментарии. Но в ночь на 8 мая стало известно, что коалиция устояла и более того — укрепилась: премьер-министру Биньямину Нетаньяху удалось договориться с новым лидером партии «Кадима» Шаулем Мофазом, который вошел в правительство в качестве вице-премьера.
Что послужило причиной кризиса? Кто выиграл и кто проиграл от его неожиданного разрешения? Как теперь будут решаться спорные вопросы? Обо всем этом мы поговорили с президентом Института Ближнего Востока Евгением Сатановским, министром информации и диаспоры Израиля Юлием Эдельштейном и генеральным секретарем партии «Наш дом — Израиль» Фаиной Киршенбаум.

Евгений Сатановский: «Мофаз понял, что Париж стоит мессы»

Михаил Майков Предложенный партией Либермана законопроект, предусмат­ривающий обязательную армейскую или альтернативную службу для учащихся ешив, — это причина кризиса или только повод?

Евгений Сатановский Ни это, ни обсуждение двухлетнего бюджета не имеет никакого отношения к происходящему. Нетаньяху понимает, что Обама не хочет войны с Ираном и готов закрыть глаза на иранскую ядерную программу. Ему нужна сильная позиция на переговорах с американским президентом, у которого на носу свои выборы. В ситуации, когда и «Ликуд», и его партнеры по коалиции, кроме ШАС, в случае досрочных выборов либо ничего не теряют, либо даже вы­игрывают, ускорение этого процесса — шаг вполне оправданный.

ММ Почему тогда Нетаньяху на выборы в конце концов не пошел?

ЕС А он получил то же самое сразу и задешево. Нетаньяху продлил существование в кнессете большой группы депутатов, которая генетически ему близка, ведь две трети из них — это бывшие «ликудники». А Мофаз, понимающий, что ему на сентябрьских выборах светило бы мест эдак десять максимум, предпочитает быть в команде, нежели потерять все. Кроме того, в преддверии войны с Египтом (а война на Синае — это реальность и, к сожалению, куда более близкая, чем полагают многие) для Мофаза быть в правительстве — это его патриотический долг.

ММ Насколько прочна новая коалиция?

ЕС Даже если она просуществует, скажем, до весны 2013­-го, то сделает главное: переживет выборы Обамы, который против такой широкой коалиции бессилен.

( читать дальше )

В этом году исполняется 90 лет фильму «Заклейменные» (Die Gezeichneten) классика датского и мирового кино Карла Теодора Дрейера. Рассказывающий о судьбе еврейской семьи в эпоху первой русской революции, фильм был снят по международному бестселлеру – роману «Возлюби ближнего своего» (1912) датского писателя Оге Маделунга, который не понаслышке знал о том, что творится в России.

Кадр из фильма Карла Теодора Дрейера «Заклейменные» (1922)

Чем интересно немое кино сегодня? Необычной экспрессией, когда история и переживания персонажей выражаются мимикой, жестами, мизансценами. Черно-белым изображением, которое удачно соответствует заостренному конфликту добра со злом. И вероятно, размытостью границ между игровыми и документальными эпизодами — не случайно постановочные сцены взятия Зимнего в эйзенштейновском «Октябре» (1927) любят использовать в качестве кинохроники.
Многие немые фильмы исчезли из коллективной зрительской памяти почти без следа — и наверняка заслуженно (хотя историки кино могут с этим не согласиться). Временная дистанция способствует естественному отбору. Дозвуковые картины с культовым статусом — «Кабинет доктора Калигари» Роберта Вине, «Голем» Пауля Вегенера, «Аэлита» Якова Протазанова, «Метрополис» Фрица Ланга, ранние фильмы Чаплина и Хичкока — известны наперечет и при просмотре оставляют ощущение, сравнимое с живописью или графикой старых мастеров. Мало кому сейчас придет в голову рисовать в манере Тициана — что не умаляет величия художника. Вот почему так радует возвращение к жизни малоизвестного винтажного киношедевра. И вдвойне приятно, если шедевр имеет отношение к еврейству, не избалованному вниманием старинных кинокамер.

( читать дальше )

Александр Лабас
Петербург, Государственный Русский музей, до 15.7

Александр Лабас.  Полет на Луну. 1935 год. Из собрания ГТГ

Самолеты, дирижабли, метро, мотоциклы… Упоение 1930-х техникой было безграничным настолько, что фетишизации подвергалось все, что двигалось. Потому и названия картин Александра Лабаса (1900–1983) связаны с транспортом: «В кабине аэроплана», «Дирижабль и детдом», «Катер с новыми пассажирами». Притягивал и подземный мир: вероятно, мало кто еще рисовал так много метро и эскалаторы, как он.
Может показаться, что это бесконечный гимн машинам, апофеоз техники, столь свойственный годам индустриализации. Но у Лабаса технического хоть и много, но не движущимся механизмам в итоге определять поэтику его искусства. Фигуры людей, порой микроскопических размеров, неотделимы от техники. Утопия сверкает и переливается здесь всеми мыслимыми и немыслимыми формами.
Именно эта утопичность мышления и стала причиной изгнания Лабаса из художественной среды. Ученик Кончаловского и Машкова, один из основателей Общества художников-станковистов, в середине 1930-х он был обвинен в формализме и отлучен от выставок. «Прощение» наступило лишь в 1960-х, но к этому времени ничто уже не могло переломить вектор официального искусства, а следом и эстетические предпочтения публики.
В корпусе Бенуа показывают около 120 картин и рисунков художника, отобранных из коллекций Третьяковской галереи, Русского музея, Бахрушинского музея, музеев Екатеринбурга, Иваново, Смоленска и Перми, а также собрания наследников Лабаса (в организации выставки участвовал Фонд содействия сохранению творческого наследия Александра Лабаса).
Благодаря электронному каталогу зрители смогут познакомиться и с послевоенным творчеством художника, недостаточно хорошо известным публике. В печатном же каталоге более 80 работ публикуются впервые.

( читать дальше )

Этот текст – фрагмент моей будущей книги о танго, которая, как я сейчас понимаю,
посвящается Аркану Кариву – с любовью и благодарностью

 

  - Танго - одна из немногих вещей в моей жизни, про которые я точно знаю: продолжая этим заниматься, со временем я буду все лучше и лучше, - сказал мне как-то Аркан. Наверное, это была одна из самых серьезных и важных для него вещей, которые он мне когда-либо говорил.

Фото: @Эрнест Аранов

Познакомились мы в декабре 2004-го при обстоятельствах, которые Аркан наверняка не запомнил, а я помню очень хорошо. Ну и не важно. Потому что по-настоящему мы познакомились в сентябре 2009-го, когда я до такой степени достала всех окружающих своим нытьем на тему «пойдемте кто-нибудь со мной учиться танцевать танго», что мне дали телефон Аркана со словами: «Карив уже восемь лет е..ет всем мозг своим танго, тебе к нему».

Я, надо сказать, страшно стеснялась звонить незнакомому, по сути, человеку, которого я видела однажды пять лет назад, со словами «отведите меня на танго». Так что наш общий друг, который дал мне его телефон, в итоге плюнул, позвонил Аркану сам, потом перезвонил мне и сказал: «Он ждет твоего звонка. Звони».

«Замирая сердцем, он позвонил...», как говорил герой фильма «Утомленные солнцем». (Кстати, про танго «Утомленное солнце» Аркан и его друг Эрнест Аранов в свое время сняли короткий фильм, в котором закадровый голос Аркана настойчиво повторяет, что суть танго – «умирать от любви и нежности».) Аркан взял трубку. Дрожащим голосом я начала лепетать, что я та самая девочка, которая хочет научиться танцевать танго, а он вроде тот самый человек, который... Где-то на этом месте Аркан перебил меня и с радостным стебом в голосе сказал:

- О! Ты преодолела смущение!

Потом он устроил мне целый экзамен.

( читать дальше )

Кошерная кухня, присутствия которой давно не чувствовалось в нашей стране, неожиданно распространилась в столице. Еду, удовлетворяющую правилам кашрута, предлагает уже десяток московских ресторанов, и число их растет. Что радует, ибо только в результате конкуренции может появиться хорошая ресторанная, в том числе и кошерная, еда.

( Читать дальше... )
( Читать дальше... )